Записки писца дивана — рассказ о том, как раскололся Ирем после смерти султана Шахрияра. Записал его при дворе в столице писец дивана Юсуф ибн Сабит в первый год султана Хасана. Писец пишет, что видел сам и что слышал от очевидцев, и не берётся судить, кто подал султану яд.
Записал Юсуф ибн Сабит, писец дивана при дворе в Иреме колонн. Писано в первый год султана Хасана. В Сафине, как мне сказали, тот же год пишут первым годом султана Камаля. Я раб пера и записываю оба счёта: писцу не дано выбирать, каким годом жить. Писал я со слов тех, кто видел и слышал. Чего никто не видел, того здесь нет.
Глава первая. Старый султан
В сто восемьдесят седьмой год своего правления султан Шахрияр уже не поднимался на стену встречать караваны. Сидел он больше в покое джинна, в глубине дворца, где под сводами из кедра и лазури стоят ларцы с кристаллами и горят лампы. Хранитель покоя, евнух-сахир Касым, служил ему с юности. Он рассказывал мне, что султан часами сидел молча над открытыми ларцами, и воздух над ними дрожал: джинн державы насыщался.
Восходящие при дворе говорили, что ореол султана по-прежнему золотой, как полдень над Бадией, но давно не вспыхивал. К великому сахиру угасание приходит поздно, зато быстро. Султан это знал. Касыму он сказал однажды: «Я видел пепелище Салама, когда был мальчишкой. Там до сих пор кружат голодные духи. Ирем — это не стены. Ирем — это то, что не даёт душам разлететься».
С севера в тот год приходили дурные вести: ханы степи спорили, кому вести Орду. Султан велел читать ему старые списки о нашествии, после которого Ирем откупался золотом пустых сокровищниц. Тогда сахиры враждовали и не соединили печатей. Говорят, после этого чтения он и решил не ждать смерти, а разделить печать при жизни, как делают главы всех знатных домов.
Сыновей он призвал обоих. Старший, Камаль, приехал из Сафина. Он был женат на дочери эмира Залива, и там у него родился сын. Младший, Хасан, жил при дворе, не женатый, любимец писцов и поэтов. Великий визирь Нур ад-Дин, брат султана, тоже сахир, но его печать — лишь малая доля султанской, и по обычаю он стоял у дверей покоя. Внутрь входят только владелец печати и те, кому он её дарит.
Что было внутри, я знаю от Касыма, а он — по тому, что видел сквозь резную решётку. Ларцы с большими кристаллами открыли все разом. Пламя ламп легло, будто от ветра, хотя ветра не было. Воздух над султаном дрожал, как над песком в полдень. Восходящие у дверей потом говорили, что чувствовали, как печать открылась и что-то огромное, старое вышло и разошлось на три части.
Сыновьям султан сказал, и Касым клянётся, что слово в слово: «Я даю вам не две печати, а одну, разрезанную надвое. Каждый из вас получает всё, чему джинна учили сорок султанов, но не всю его силу. Когда придёт степь, сложите её снова».
С того дня у каждого сына была своя копия печати с частью джинна, а у отца осталась своя.
Он прожил ещё одну луну. Умер он после малого пира в честь возвращения каравана из Харайвы. Ночью ему стало худо. Высокий алхимик Ибн Мансур и лекари-сахиры бились над ним до рассвета, и к утру уже никто не сомневался, что это яд. Какой — Ибн Мансур не назвал ни тогда, ни после.
Султан умер перед самым рассветом. В тот миг, говорят, по всем переходам дворца прошёл горячий вихрь, лампы погасли, а псы во дворе выли до полудня. Его печать рассеялась, и духи разлетелись. Восходящие, бывшие рядом, говорят, что джинн вырвался на волю дикими ифритами и ушёл к пустыне.
При дворе верят, что душа султана ушла к печатям его сыновей. На базаре боятся, что она пропала вместе с рассеянной печатью. Я, писец, записываю оба мнения.
Глава вторая. Камаль
Камалю за шестьдесят. Он давно герой, и при дворе говорили, что он на пороге гелиарха. Лицом и нравом он пошёл в мать, арианку из Аспаданы: смуглый, быстрый на гнев, быстрый на смех. Моряки Сафина любили его за то, что он сам ходил на кораблях до Патталы и мог неделю спать на палубе среди тюков перца. При дворе его недолюбливали за то же самое. «Он пахнет смолой и солью, а не розовой водой», — говорил о нём один из придворных поэтов. Говорил, разумеется, пока Камаль был наследником.
В ночь смерти отца он был во дворце. Утром диван ещё не собрался, а у его покоев уже стояла стража великого визиря. Что было дальше, я знаю со слов людей Залива: от них это разошлось по всем базарам. Слуга Камаля, мальчик, носивший ему воду, успел проскользнуть к нему через двор водоносов и сказать, что визирь назвал его отравителем.
Говорят, Камаль сначала хотел выйти к страже и потребовать суда при всём диване. Его удержал старый воин, служивший ему с тех пор, когда Камаль был совсем юным. Он сказал: «Суд тебе устроят после того, как зароют. Мёртвый не принесёт клятву на своём джинне».
Камаль ушёл через ворота водоносов, с шестью людьми, на верблюдах, взятых у торговца финиками. На реки он идти не мог: эмират Рек кормит столицу хлебом, и его стража первой получила бы письмо дивана. Он пошёл прямо в глубь пустыни, туда, куда без проводника не ходят. Шейх Мутлак из бедуинов Бану Харис когда-то водил к ифритам самого султана Шахрияра. Он вывел Камаля на старые колодцы и вёл его ночами, обходя места, где бродят ифриты. Люди Залива рассказывают, что на седьмую ночь ифрит прошёл совсем близко, низким жаром над дюнами. Верблюды легли, и шейх велел всем лежать лицом в песок и не думать ни о чём. А Камаль встал, открыл печать и выпустил джинна навстречу ифриту. До рассвета над дюнами стоял жар, а наутро ифрита не было: Камаль заточил его в свою печать и поехал дальше, смеясь, будто взял на охоте газель. Так он и живёт: что другой обходит стороной, он берёт себе.
Когда он добрался до Сафина, по всем городам уже читали фирман дворца, объявлявший его вне закона. В Иреме изгнание страшнее казни: человек без покровителя, как верят, уходит в Бездну. Но у Камаля есть своя печать, и его люди верят в его джинна. А людей Камаля, что приехали с ним ко двору, всех до одного бросили в застенки, и с тех пор их никто не видел.
Жену его зовут Лейла, она дочь эмира Залива. Она встретила его на пристани с первенцем на руках. Благословен Камаль: иной сахир ждёт сына полжизни и берёт жену за женой, ведь не всякая выдержит его силу, а Лейла подарила ему наследника так скоро. Мальчик родился под кровом её отца, рядом с печатью дома Залива. Перед капитанами в покое джинна Залива Камаль поклялся своим джинном, что не подавал отцу яда. Эту клятву пересказывают и в Сафине, и в столице. В столице её пересказывают с усмешкой, в Сафине — со слезами. Писец записывает её, как слышал.
Глава третья. Великий визирь
Нур ад-Дин — младший брат покойного султана. Тридцать лет он держал диван и казну так, что купцы называли его «весами Ирема». Он не повышает голоса. Говорят, он и в детстве не плакал, когда его наказывали. Я служу под ним одиннадцать лет и видел его гнев один раз: тогда он лишь положил перо и долго смотрел на провинившегося. Тот потом месяц ходил серый.
Диван собрался в полдень того же дня, когда умер султан. Визирь вошёл последним, в белом, как подобает в трауре, и долго стоял над телом брата. Касым говорит, что видел у него на щеках слёзы. Кади говорит, что не видел. Я стоял далеко.
Потом визирь сказал дивану, что султан умер от яда, что дивану известно, чья рука его подала, и что у дивана есть свидетели. Имён свидетелей он не огласил: «Пока Камаль жив и на свободе, свидетель — мертвец». Этими словами он назвал отравителя. Никто в диване не возразил, но многие смотрели в пол.
Затем он объявил султаном Хасана. Сам он, сказал визирь, остаётся при нём слугой и опорой, как был слугой и опорой его отцу. По обычаю следующим в очереди на трон стоит он сам, пока у Хасана нет сына. Об этом визирь не сказал ни слова, и это было замечено.
Мне он велел в тот же час начать новый счёт и писать в свитках дивана «первый год султана Хасана». Я писал это первым и вывел дату дважды, потому что рука дрожала. Визирь взял лист, посмотрел и сказал: «Чернила не виноваты, Юсуф. Пиши заново».
Громче всех на том диване кричал не он, а Тарик, изгнанный эмир Кораллового моря. Его род больше двух тысяч лет живёт при дворе без земли, с одним титулом и родовым джинном. Тарик кричал, что яд — кеметский, что царица-фараон давно мечтает видеть Ирем расколотым и что прежде мести Камалю надо отбить берег Бадии. Визирь дал ему договорить, а потом сказал: «Ирем уже воевал с Кемет за чужую выгоду и потерял твой берег, эмир. Мы не будем воевать с Львицей на пороге тёмного времени». На том и разошлись.
С того дня визирь ночует в казне. Он сам пересчитал запас кристаллов, сам написал письма эмирам Рек, Внутреннего моря и Караванов. Купцам, приходившим просить, чтобы раскол кончился поскорее, он отвечал: «Он кончится, когда отравитель отца предстанет перед сыном». Что у него на сердце, я не знаю. Писец видит только руку, а рука у великого визиря тверда.
Глава четвёртая. Молодой султан
Хасан — поздний сын, и он совсем юн: ему нет и двадцати. Он знает наизусть больше стихов, чем все поэты двора вместе, и до смерти отца любил больше книжное хранилище, чем покой джинна. Учителя хвалят его ум: ясный и мягкий. Старые воины говорят о нём то же самое, только с усмешкой.
Первые недели нового правления ушли не на суд и не на войну, а на печати. Первым из эмиров приехал эмир Рек, грузный и осторожный. Со слов Касыма: Хасан открыл в покое джинна свою печать и отделил ему долю — копию с двумя малыми печатями. Эмир плакал, принимая её: долю джинна султана дому Рек не давали со времён Салама. Следом прибыли эмир Внутреннего моря и эмир Караванов, и каждый уехал с долей. Казначей Абу Салих потом показал мне счёт. Каждую новую долю надо насыщать кристаллами, и дворец обязался слать их эмирам каждую луну. А кристаллы дорожают: оракулы Эллады предсказали тёмное время, и купцы скупают их по всему миру.
«Мы покупаем верность джинном султана и платим за неё дважды», — сказал Абу Салих. Говорил он тихо, но я записываю.
Говорят, по ночам Хасан подолгу сидит в покое джинна один. Касым однажды услышал, как он спрашивал пустоту, здесь ли душа отца. Потом молодой султан спросил самого Касыма. Касым ответил, как отвечают при дворе: душа султана ушла к печатям сыновей. «У Камаля родился сын, и скоро ему срок заговорить», — после долгого молчания тихо сказал Хасан. Больше он об этом не говорил.
Знаю я и ещё одно, потому что сам точил ему перья. На третью луну Хасан написал брату письмо. Длинное, своей рукой, без писца. Утром он сжёг его в жаровне покоя джинна и велел подать новое перо. Того, что он написал потом, я не видел.
О браке султана уже шепчутся: говорят, знатные дома готовят дочерей, чтобы везти их ко двору, и ждут лишь подходящего часа.
Глава пятая. Старый эмир Залива
Эмир Залива, Рашид ибн Фарах, старше покойного султана почти на три десятка лет. Двое его сыновей умерли: один сгинул в шторм у Магана, другой от жаркой лихорадки, которую в Сафине зовут гнилым ветром. Своего наследника у него нет, а его печать, дом Залива и самый богатый флот Ирема держатся на одном старике, который уже не встаёт без посоха.
Камаля султаном он объявил не в первый день, а на десятый. Сначала он собрал капитанов, купцов и старших сахиров своего дома в покое джинна Залива. Говорят, он сказал им так: «Дворец говорит, что мой зять отравил отца. Я говорю, что дворец ещё не показал мне ни одного свидетеля, а мой зять поклялся своим джинном. Кто из вас поверит фирману больше, чем клятве на джинне, — пусть уходит сейчас». Не ушёл никто, и с того дня в Сафине пишут «первый год султана Камаля».
Моряки рассказывают, что вечерами старик сидит на террасе над гаванью с внуком на коленях. Говорит, что у мальчика глаза его отца, и что душа предка вернулась в дом Залива, раз ребёнок родился под его кровом. А я вспоминаю слова Хасана, сказанные старому Касыму, что записал выше. Если душа покойного султана ушла к печати Камаля, кто знает, не родится ли султан вновь? Ещё говорят, будто эмир велел привезти из Аспаданы эорного кузнеца, умеющего выколачивать сосуды из цельного листа эорной меди. А такой сосуд нужен, только если печать хотят сберечь до тех пор, пока наследник подрастёт. Правда это или базарная болтовня, я не знаю. Кому старик отдаст свою печать — внуку, Камалю или никому, — знает, верно, только он сам. Да и сам он, говорят, ещё не решил.
В гавани Сафина тоже говорят о Кемет. Капитаны, ходившие мимо Эвдемона, клянутся, что кеметские корабли в тот год стали дерзче и что царице раскол Ирема выгоднее, чем кому-либо. «Лев, что веками копил злобу, проснулся и хочет крови, — говорят они. — Насытит ли его кровь имперцев, или ему покажется мало?» Другие отвечают, что Кемет и без яда хозяйка на Коралловом море и травить ей незачем. Пишу и то и другое.
Весной в Сафин пришёл посол эмира Нагорья, арианин Бахрам. Тот же посол побывал и у нас в столице, и слова у него были те же. Нагорье ни за кого. Нагорье стоит у самой степи, и там знают, что ханы Тогрул и Кайдар отправились искать курган Темира и спорить, кто станет Бичом Божьим. Если один из них станет Бичом Божьим, с Ордой пойдёт Ордакан. А против Ордакана Ирем выставлял всю мощь джинна, только когда многие сахиры соединяли печати во главе с султаном. «Помиритесь, пока степь выбирает, — сказал Бахрам. — Когда она выберет, мирить вас будет поздно».
Говорят, старый эмир выслушал его, погладил внука по голове и ответил: «Скажи своему эмиру: мир будет, когда дворец покажет свидетелей».
От писца. Ирем колонн стоит, как стоял, караваны из Харайвы приходят, корабли из Патталы возвращаются. Но печать покойного султана теперь в двух руках, и с каждой новой долей, отданной эмирам и малым домам, она дробится сильнее. Старики на базаре считают по пальцам, сколько сахиров понадобится свести вместе, если придёт Орда. Каждый раз получается больше, чем было вчера. Я записал, что видел и слышал, а кто подал султану горькую чашу, пусть судит время.